Информационный контроль России над оккупированными территориями Украины

С момента незаконной аннексии Крыма Россией в 2014 году и начала военных действий в Донецкой и Луганской областях информационный контроль продолжает ужесточаться для жителей временно оккупированных территорий (ВОТ). Этот процесс резко ускорился после полномасштабного вторжения России в феврале 2022 года.

Сегодня, по разным данным, от 5 до 6 миллионов человек, живущих в условиях оккупации, находятся в состоянии длительной информационной неопределенности. Они отрезаны от украинских СМИ, подвергаются постоянной российской пропаганде, страдают от отключений интернета и запретов на использование социальных мессенджеров и всё больше боятся общаться даже с близкими родственниками. Во многих районах доступ к интернету нестабилен или вовсе отрезан даже с VPN.

Эта информационная неопределенность сформировалась неслучайно. Она представляет собой результат направленной политики России, целью которой является изоляция жителей ВОТ, навязывание новой украинской идентичности, подавление инакомыслия и сокрытие реальности от внешних наблюдателей. Понимание того, как функционирует эта система, а также её социальных и психологических последствий, имеет важное значение не только для Украины, но и для западных политиков, стремящихся понять, как современная оккупация выглядит в цифровую эпоху.

Замена СМИ и технологическое принуждение

«Это было в 2018 или 2019 году, я ездила к родителям в Крым и хотела узнать украинские новости. Я была удивлена, увидев, что СМИ, которые я обычно читаю, были просто заблокированы», – рассказала мне 35-летняя Катерина из Керчи. Для людей, живущих в ВОТ, доступ к информации извне стал скорее роскошью, чем правом.

Одним из первых шагов, предпринятых российскими оккупационными властями после захвата украинских территорий, стала систематическая ликвидация украинских СМИ. Телеканалы, радиостанции, газеты и интернет-издания закрывали, брали под контроль или вынуждали пройти повторную регистрацию по российским законам. Их место заняли государственные СМИ из России или СМИ оккупационных властей, создавая видимость функционирующего местного медиапространства при полном устранении плюрализма.

Этот процесс начался в Крыму и оккупированных частях Донецка и Луганска в 2014-2015 годах, но значительно расширился после полномасштабного вторжения в 2022 году, охватив оккупированные части Запорожской и Херсонской областей. За первые 1000 дней полномасштабной войны по меньшей мере 329 украинских СМИ были вынуждены прекратить свою деятельность, в первую очередь из-за оккупации и сильного финансового давления.

Исследование, проведенное Detector Media в сотрудничестве с Центром информационной устойчивости, показывает, что замещение СМИ шло параллельно с быстрой «русификацией» телекоммуникационной инфраструктуры. Контроль над контентом сопровождался контролем над техническими каналами, по которым проходит информация.

Согласно исследованию, в конце мая 2022 года оккупированные территории Херсонской и Запорожской областей начали переход на российские телефонные коды и SIM-карты, выпущенные российскими мобильными операторами. Технически этот переход стал возможен благодаря перенаправлению трафика из оккупированного Крыма. В декабре 2023 года Министерство цифрового развития России объявило о планах по обеспечению покрытия мобильной связи стандарта LTE на территориях самопровозглашенных «Донецкой народной республики» (ДНР), «Луганской народной республики» (ЛНР) и оккупированных районов Запорожской и Херсонской областей. Сегодня телекоммуникационные услуги в ВОТ в основном предоставляются российскими операторами.

Исследование также описывает, как к 2023 году доступ к интернету на оккупированных территориях был фактически централизован. Miranda-Media стала доминирующим провайдером в Крыму, Донецкой, Луганской, Запорожской и Херсонской областях, предоставляя мобильную связь, широкополосный интернет и другие цифровые услуги. Монополизация позволяет оккупационным властям фильтровать трафик, блокировать веб-сайты и отключать связь, встречая минимальное сопротивление.

Вытеснение СМИ проходило на фоне принуждения к использованию конкретных технологий, которое получило название «технологическое принуждение». Украинские мобильные операторы были вытеснены, а доступ к украинскому вещанию был физически отрезан. В рамках так называемой схемы «выгодного обмена» было развёрнуто спутниковое оборудование, которое транслировало только российские каналы в рамках пакета «Русский мир».

Российские власти постепенно ограничивают доступ к цифровым платформам. Согласно отчёту OPORA, 11 мая 2022 года Facebook и Instagram были заблокированы на территориях, подконтрольных самопровозглашенным «ДНР» и «ЛНР». 3 июня оккупационные власти запретили Viber, заявив, что он используется Вооруженными силами Украины для сбора данных о геолокации. 22 июля ограничения были распространены на сервисы Google и YouTube.

Жители Донецкой и Луганской областей не первый год сталкиваются с перебоями в работе мессенджеров. С августа 2025 года в Крыме и оккупированных частях Херсонской и Запорожской областей также начались регулярные проблемы с подключением. С тех пор Telegram, WhatsApp и Instagram работают с перебоями или вообще не работают, даже через VPN.

Москва подталкивает людей к использованию российских мессенджеров, которые полностью контролирует государство. Одно из таких приложений, Max, продвигается как замена всех других платформ и якобы за шесть месяцев набрал 75 миллионов пользователей. Сбор данных о пользователях позволяет осуществлять слежку и распространять государственную пропаганду. Вместе с расширением систем видеонаблюдения и биометрической идентификацией SIM-карт эти инструменты усиливают контроль над повседневной жизнью и ограничивают возможность людей свободно общаться.

Эти меры показывают, что замена средств массовой информации и технологическое принуждение действуют в рамках единой системы.

Контроль над контентом неразрывно связан с контролем над связью. Оккупация поддерживается не только физическим присутствием, но и способностью решать, что люди могут видеть и слышать и чем делиться друг с другом.

Подавление информации и пропаганда

Российские правоохранительные органы намеренно преследуют украинских журналистов. Ведутся списки лиц, подлежащих задержанию, чтобы помешать как местному, так и международному освещению войны и оккупации. Многие украинские журналисты и так прекратили работу после полномасштабного вторжения, но аресты, запугивания и кампании по их дискредитации продолжаются. некоторых принуждают к сотрудничеству, кого-то заменяют «своими», даже создаются новые СМИ под видом «местных», которые один в один повторяют нарративы Кремля.

Замена одних СМИ другими происходит как на структурном уровне – через блокировки, изъятие медиаактивов и принудительную перерегистрацию в соответствии с российскими законами и правилами, – так и на символическом, путем имитации местной журналистики.

Сразу после полномасштабного вторжения в феврале 2022 года Россия расширила охват своей пропаганды через взятые под контроль украинские телеканалы и печатные СМИ, но основной оперативный фокус быстро сместился на цифровые платформы, в частности Telegram. Производство телепрограмм и газет в оккупированных районах – дорогостоящий и логистически сложный процесс, и Telegram является гораздо более дешёвой, быстрой и масштабируемой альтернативой.

С февраля 2022 года почти ежедневно появляются новые каналы Telegram, ориентированные на оккупированные территории, что значительно превышает темпы прошлых лет. В результате такой активности сформировалась плотная экосистемы из сотен каналов, работающих на конкретные города и регионы. Их содержание повторяется и намеренно банализируется, предлагая новости с рынков, сообщения дорожных работах, жилье и коммунальных услугах, формируя образ «нормальной жизни» под контролем России. Анализ CEPA показал, что эти каналы не имеют большой аудитории среди местных жителей, но выполняют перформативную функцию, демонстрируя руководству в Москве, что «информационная работа» ведется.

В то же время Россия испытывает трудности с поиском местных журналистов, которые бы пользовались доверием аудитории. В Херсоне, Мариуполе и Мелитополе оккупационные силы перепрофилировали захваченную украинскую медиа инфраструктуру в пропагандистские СМИ, среди которых «Таврия ТВ», «За!ТВ» и «Мариуполь 24». Массовый отказ местных журналистов от сотрудничества вынудил Россию привлечь журналистов из России и самопровозглашенных «ДНР» и «ЛНР».

Чтобы восполнить нехватку кадров, при поддержке Москвы на оккупированных территориях были созданы школы журналистики, где промывают мозги подросткам и молодёжи. В основном это юноши и девушки из провоенных молодежных движений, таких как «Юнармия» или «Движение первых», из которых делают генераторов пропагандистского контента. Эти школы функционируют как фабрики по подготовке кадров, обучая основам пропаганды и формируя верность с раннего возраста. Специалистам из России предлагаются существенные финансовые стимулы. По данным организации «Репортеры без границ», рекрутер из Санкт-Петербурга предлагал профессиональным журналистам зарплату не менее 200 000 рублей (2300 евро) в месяц с покрытием расходов на проживание, а стажёрам — около 150 000 рублей (1700 евро). Хотя неясно, какие конкретно СМИ делали такие предложения, цифры свидетельствуют о необычно высоких зарплатах в недавно созданных пропагандистских каналах.

Несмотря на ставку на цифровые инструменты, влияние традиционных СМИ зачастую распространяется глубже и отличается стабильностью во времени. Российские телепередачи и бесплатные газеты, такие как «Надднепрянская правда», невероятно эффективны среди людей старшего возраста, склонных доверять привычным форматам.

В целом стратегия России имеет несколько уровней, где цифровые медиа дают скорость, масштаб и видимость, традиционные медиа обеспечивают долгосрочное воздействие, а параллельно идёт полная блокировка альтернативных источников информации.

Язык как инструмент контроля

Языковая политика стала ключевым инструментом контроля на оккупированных территориях Украины. Ограничение использования украинского языка в образовании, государственных услугах и СМИ при одновременном насаждении русского языка в качестве доминирующего носит не только символический характер. Ведётся планомерная работа по перестройке идентичности, ограничивается доступ к возможностям и блокируется передача культурной памяти.

Этот процесс начался в 2014–2015 годах в Крыму и некоторых частях Донецкой и Луганской областей. Украиноязычные школы были переведены на русский язык, уроки на украинском языка были отменены, а количество часов украинского языка как иностранного сократилось. На родителей оказывали давление, заставляя их подписывать заявления о том, что они «добровольно» выбрали образование на русском. Те, кто сопротивлялся, сталкивались с угрозами в адрес своих детей.

К 2018 году в Крыму не осталось ни одной школы, где уроки велись бы на украинском языке. После полномасштабного вторжения эти практики распространились и на новые оккупированные регионы. С сентября 2023 года украинский язык перестал быть обязательным в оккупированных Херсоне и Запорожье. Такой «выбор» на самом деле делался под пристальным контролем и принуждением. По данным Human Rights Watch, родители, которые пытались организовать дистанционное обучение по украинской программе, подвергались штрафам, арестам или даже лишению родительских прав. Украинских учителей задерживали, избивали и даже подвергали пыткам за отказ сотрудничать. В этом контексте языковая политика реализуется не только с помощью административных мер, но и с помощью насилия. В 2025 году Россия официально исключила украинский язык и литературу из федеральной школьной программы. Приказ от 1 сентября 2025 года, которым запрещалось преподавание на украинском языке во всех оккупированных школах, стал финальной точкой в политике искоренения украинского языка из системы образования.

Помимо образования, украинский язык был полностью исключён из сферы общественной коммуникации. Официальная информация, вещание и административные материалы теперь исключительно на русском языке. Такая же картина наблюдается и в сфере культуры. К 2023 году оккупационные власти изъяли почти все книги украинских авторов из библиотек в оккупированных частях Донецкой и Луганской областей. В ходе очередной скоординированной чистки библиотек в оккупированной Херсонской области в 2025 году российские войска конфисковали все книги на украинском языке. По сообщениям, чиновники охарактеризовали библиотеки как «чистые», имея в виду, что на полках осталась только советская и русская литература.

Эти действия показывают, что язык намеренно используется как инструмент контроля, чтобы перестроить идентичности, ограничить передачу украинской культуры от поколения к поколению и нормализовать жизнь в российском информационном и идеологическом пространстве. Выживая украинский язык из школ, СМИ и библиотек, оккупационные власти не только подавляют инакомыслие, но и стирают украинскую идентичность жителей, проживающих на ВОТ.

Задержания, психологическое давление и самоцензура

Помимо технического контроля и формальной цензуры, одним из самых эффективных инструментов оккупации стал страх. Аресты, допросы и запугивание, зачастую за такую мелочь, как комментарий в Telegram или сообщение в личной переписке, призваны поддерживать постоянное ощущение уязвимости.

В Крыму есть пророссийский Telegram-канал под названием «Крымская Смерш», который публично указывает на людей с проукраинскими взглядами и заставляет их записывать извинения. Подобные практики служат не только для карания, но и для запугивания населения.

Жизнь под постоянным давлением сказывается на поведении. Согласно анализу CEPA и интервью с жителями, многие люди избегают разговоров на политические темы даже с близкими родственниками из неоккупированной Украины. Некоторые сознательно перестают говорить на украинском по телефону, понимая, что язык может быть интерпретирован как политическое несогласие. Одна женщина из Херсонской области рассказала автору, что её родственники попросили ее убрать украинский флаг во время видеозвонка, опасаясь, что кто-то может его увидеть и донести на них. Такого рода запугивание стало обычным явлением. Жизнь в оккупированных частях Украины всё больше напоминает мир за чёрной завесой, где подозрение по любому поводу может привести к задержанию или тюремному заключению.

Практика арестовывать за онлайн-активность особенно эффективна, потому что отличается непредсказуемостью. Люди могут подвергаться преследованиям не только за то, что они публикуют, но и за то, что они читают, например, за подписку на украинские каналы в Telegram. Самоцензура становится обычным явлением.

Люди с украинскими паспортами по-прежнему преследуются по так называемым «обвинениям в шпионаже». Недавно 50-летний Владимир Яцун из оккупированного Бердянска Запорожской области был приговорен к 12 годам колонии как раз по такому обвинению. По данным Крымской правозащитной группы, по меньшей мере 148 граждан Украины проходили по делам о так называемых «диверсантах и шпионах», включая людей, похищенных в оккупированных Запорожской и Херсонской областях и переведённых в места содержания под стражей в Крыму.

Семьи задержанных и пропавших без вести также живут в постоянном страхе. Многие люди отказываются просить помощи у властей Украины, полагая, что даже обращение к украинскому омбудсмену может вызвать ответные меры. Такие обращения часто используются оккупационными властями как основание для задержания или обвинения в шпионаже.

Отсутствие чёткого процесса освобождения гражданских пленных усугубляет тревогу. Обмен пленными в основном касается военнослужащих; гражданские лица оказываются в правовой «серой зоне». По данным Управления военной разведки Украины, по состоянию на май 2024 года в российском плену находятся не менее 1690 гражданских лиц и около 14 000 гражданских лиц официально числятся пропавшими без вести. Российские власти часто отрицают факт содержания гражданских лиц под стражей или намеренно скрывают их статус.

Прекращая страх в обыденное явление, оккупационные власти подавляют инакомыслие, ослабляют социальные связи и заставляют людей замыкаться в себе, ставя выживание выше свободы выражения своего мнения.

Тихое сопротивление и пределы контроля

Даже в условиях репрессий сопротивление продолжается. Как отмечается в докладе CSIS, оно проявляется по-разному — от незаметных, личных жестов неповиновения до подпольной деятельности и рискованных силовых акций.

Самыми распространёнными остаются индивидуальные и ненасильственные формы сопротивления, такие как обучение на украинском в Интернете, чтение украинских каналов Telegram или общение на украинском языке дома. Всё это помогает сохранять идентичность, сводя к минимуму риск разоблачения. Существуют и более открытые, в том числе насильственные формы сопротивления, однако они сопряжены с гораздо большими рисками. Ключевое стратегическое значение приобрели скрытые и не сопряжённые с насилием формы сопротивления — в первую очередь сбор и передача агентурных данных (HUMINT), позволяющих наносить точечные удары, проводить диверсии и дестабилизировать логистику оккупационной администрации.

Несмотря на препятствия, люди продолжают использовать VPN и поддерживать связь с неоккупированными регионами Украины. Журналисты в изгнании продолжают общаться с подписчиками через такие платформы как китайский TikTok. Пример Realna Gazeta, луганского СМИ, работающего в изгнании, показывает, как можно сохранять контакт с местной аудиторией.

В то же время предпринимаются структурированные усилия по противодействию изоляции. В октябре 2024 года из контролируемой правительством Украины была запущена платформа «Ты в Украине» для украинцев, проживающих на ВОТ. Она предоставляет надёжные VPN, рекомендации по безопасности, ресурсы по сопротивлению и курсы украинского языка. К 2025 году к платформе подключились более 2000 пользователей, в основном из Крыма, более 250 человек используют её для изучения украинского языка.

Язык и образование сохраняют своё стратегическое значение как главные инструменты сопротивления. Родители продолжают организовывать для своих детей онлайн-обучение украинскому языку, несмотря на сопряжённые с этим риски. По состоянию на 2024 год около 44000 детей с оккупированных территорий по-прежнему дистанционно учились в украинских школах, и всё большее число из них впоследствии принимает решение поступать в украинские университеты и готовы для этого пройти так называемые «процедуры фильтрации» – систему принудительных проверок безопасности и допросов оккупационными силами. По словам Марии Сулялиной, главы правозащитной организации «Альменда», число абитуриентов с оккупированных территорий выросло с 6463 в 2023 году до 11900 в 2024 году.

Возвращение молодёжи в контролируемую правительством Украину ещё раз подчеркивает несостоятельность усилий России по формированию идентичности. Несмотря на долгие годы изоляции, репрессий и пропаганды многие подростки всё равно решаются покинуть оккупированную территорию. Один из примеров – 20-летняя Полина, которая после 12 лет оккупации бежала из Крыма через три страны, имея при себе только просроченный российский паспорт и украинское свидетельство о рождении. Она попросила убежище в Казахстане, затем работала с украинским консульством и волонтерами и в итоге добралась до Киева.

Этот и другие подобные случаи показывают, что, несмотря на постоянное давление, российская оккупация не смогла стереть украинскую идентичность.

Почему это важно не только для Украины

Последствия от информационной блокады в ВОТ выходят далеко за пределы Украины. Эта практика целенаправленно вводит Запад в заблуждение относительно жизни на оккупированных территориях и позволяет России создавать искусственный образ стабильности или даже согласия. В отсутствие объективной информации молчание часто ошибочно интерпретируется как согласие. Такое ошибочное восприятие может проникнуть в медийные нарративы и политические дебаты и привести к принятию решений на основе неполных или вводящих в заблуждение предположений.

Жители ВОТ находятся под постоянным наблюдением, они запуганы и живут с постоянной угрозой наказания, когда любое проявление несогласия, даже просто доступ к информации на украинском языке, может стать основанием для ареста. Страх, изоляция и контроль над информацией существенно искажают любые внешние проявления общественного мнения. Не признавая эти ограничения, западные наблюдатели рискуют принять принуждение за согласие.

Из-за широких масштабов российской демографической инженерии точно оценить ситуацию крайне сложно. Известно, что Россия переселяет своих граждан на оккупированные территории, однако узнать точные цифры не представляется возможным. Поэтому любые утверждения о демографических изменениях или «интеграции» основаны на предположениях, а не на фактах, поскольку реальная информация искусственно блокируется.

Важно, чтобы западные политики понимали, как функционирует современная оккупация в цифровую эпоху, когда оккупированными оказываются не только территории, но и информация, и даже сознание. Тотальный контроль над связью, образованием, языком и цифровым пространством используется как основной инструмент для постепенного изменения идентичности. Оккупированные территории Украины являют собой пример того, как авторитарные системы используют информацию как оружие, чтобы заставить население пассивно наблюдать за происходящим, скрывая реальность от внешних наблюдателей.

Именно поэтому важно долгосрочное участие Запада. Сохранение украинской идентичности, особенно среди детей и подростков на оккупированных территориях, – задача не только гуманитарная, но и стратегическая. Около 1,5 миллиона детей и подростков остаются под оккупацией, где их неустанно пытаются русифицировать. Украина уже предприняла шаги в этом направлении, в том числе предоставив единовременную финансовую помощь детям, вернувшимся из-под оккупации или депортации, для поддержки их реинтеграции. Однако эти меры необходимо расширить и дополнить более широкими политиками реинтеграции, включая образовательные программы и возможности трудоустройства для молодых людей с оккупированных территорий.

Здесь свою роль могут сыграть западные институты. Европейские и американские университеты могли бы создать образовательные программы и целевые программы приема студентов с оккупированных территорий. Подобные инициативы уже существуют в некоторых странах Европы, и их можно развивать дальше. Со стратегической точки зрения, инвестиции в образование помогают сохранить связь молодёжи с оккупированных территорий с Украиной и Европой, не позволяя им окончательно раствориться в пространстве, контролируемом Россией.

Россия реализует долгосрочную стратегию трансформации идентичности. Чтобы противостоять ей, западные правительства также должны думать о долгосрочной перспективе, поддерживая доступ к информации и образованию как инструментам устойчивости. Взаимодействие с населением оккупированных территорий здесь — не вспомогательная мера, а стратегический приоритет политики безопасности.